Муниципальное казённое общеобразовательное учреждение 
 "Чернокурьинская  средняя общеобразовательная школа"
Мамонтовский  район
Алтайский край

c.Чёрная Курья                            

Главная | Карта сайта | Выход | Регистрация | Вход Приветствую Вас Гость


Температурный режим
11.04.2019 г.
школа  +20 о С
д/сад    +20  о С

Меню сайта


Категории раздела

Новости школы
Мероприятия
Инновации
В районе
В крае
Родителям

Развитие



Выпускники



1978 - 2014 годы


Информация


Уголок ученика


Общение


Опрос



Кто вы?
Всего ответов: 144


Календарь

«  Июнь 2019  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
     12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930

Статистика


Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Поиск


Форма входа


Зажгите свечу в нашу память

1. «Зажгите свечу в нашу память» 

Под таким девизом с осени прошлого года в крае проводится акция, посвященная памяти детей, эвакуированных в Алтайский край в годы войны. К сожалению, мы мало что знаем об этом: не все архивы сохранились, всё меньше становится свидетелей и участников тех событий. В 1942 году в наш район было эвакуировано три детских дома. Детдом из Ростова – на – Дону разместили в Мамонтове, а детдом имени 1 мая из Ленинградской области и детдом № 2 из г. Грозного – в Чёрной Курье. Оба детдома пополнялись детьми из блокадного Ленинграда, из детских приёмников края, детьми из сёл района, оставшихся сиротами.

Архив Чернокурьинского детдома пока не выявлен, но некоторые данные удалось собрать. В соответствии с решением Алтайского крайисполкома № 548 от 24 июля 1942 года в Мамонтовском районе предполагалось разместить 200 эвакуированных детей, распоряжением № 212 от 7 сентября 1942 года пребывающие в край 7 детских домов распределены по семи районам края, в том числе и в Мамонтовский. В Чёрной Курье детский дом оказался потому, что перед началом войны школа – семилетка перешла из старого здания в бывшую церковь и опустевший длинный деревянный барак как нельзя лучше подошёл для детдома. В похозяйственной книге Чернокурьинского сельсовета за 1941 – 1942 год даты прибытия сотрудников детдомов в Чёрную Курью укладываются в промежуток с 6 по 13 октября 1942 года.

Года два назад мне посчастливилось повстречаться с удивительным человеком, воспитанником Чернокурьинского детдома Ибрагимом Аминовичем Алмакаевым. Эвакуированный из г. Грозного вместе с детдомом в возрасте 6 – 7 лет, этот человек сохранил очень светлые и поразительно четкие для ребенка такого возраста воспоминания о селе и о детдоме и на склоне лет приехал из Санкт – Петербурга с сыном, снохой и внучкой навестить село, где прошло его детство. По моей просьбе он написал воспоминания о тех далёких уже годах, которые я и привожу, с некоторыми сокращениями и минимальной литературной правкой:

«Жили мы в городе Грозном в роскошном двухэтажном детском доме. Кругом были пологие зелёные горы, на которых то тут, то там, стояли нефтяные вышки. Жили очень хорошо, как барчата. Нашу директрису звали Анна Лукьяновна Ямщикова. Она – то нас и привезла в Чёрную Курью. А в Грозном она любила сесть в столовой на виду у нас и спрашивать: «Что вам, дети, приготовить на завтра?». Однажды я сказал: «Нам давно не давали рыбы кету». Она удивлённо глянула на меня и говорит: «Так ведь идёт война, где я вам достану кету?» Но на завтра нам дали кету. Только маленькими порциями. Я даже не могу представить, как она смогла вынести всё, как ей удавалось нас кормить в эшелоне, когда мы ехали в Сибирь. Когда фашисты стали наступать на Грозный, нам выдали противогазы и отправили в эвакуацию. До Баку доехали без особых приключений. Была на неделю остановка в Махачкале. Наши детские дома там сгружали и мы сидели на перроне на красивых синих верблюжьих одеялах. Их где – то достала директриса, узнав, что мы едем в Сибирь. Мимо проходило много поездов. Командир одного из них, с красными крестами, конфисковал у нас эти добротные одеяла, дав нам взамен повидавшие виды байковые. Ничего не поделаешь, раненым было тяжелее, чем нам. И директриса не стала рядиться и без звука с таким обменом согласилась. Чтобы чем – то нас занять, воспитательница принесла большой кусок парафина и говорит: «Дети, мы будем плыть на пароходе, там будет темно. Делайте свечи». И вот я сижу на асфальте и катаю эти свечи, как нас учили. И вдруг одна девочка из соседнего детдома № 5, глядя на меня, говорит своим подругам: «Смотрите, как этот мальчик похож на нашу Катьку!» Подходит ко мне и спрашивает: «Как твоя фамилия?» Я ещё тогда не знал, что у людей должна быть фамилия и ответил: «Не знаю». Воспитательница, наблюдавшая эту сцену, сказала: «Его фамилия Алмакаев». На что девочка воскликнула: «Так и у Катьки такая!» Вскоре пришла ещё одна девочка и сказала, что я её младший брат, а в детдоме №3 есть ещё один брат, и побежала его искать. Привела брата, которого называла Митей. У Мити в руках была рогатка, а у сестры – два куска хлеба, намазанных маслом и повидлом. Я, конечно, её и брата не помнил, потому что в детдом попал в возрасте около четырёх лет. Но раз она принесла мне угощение, то я решил, что, наверное, она и вправду сестра. Еще она сказала, что есть у меня ещё два брата, но они на фронте. После этой встречи она не прерывала со мной связь и иногда писала мне письма. Одному из воевавших братьев она сообщила мой адрес и он тоже мне писал. Так мы нашли друг друга.

В Баку мы целый месяц ждали, когда придёт пароход, чтобы переправить нас через Каспийское море в Красноводск. Наконец к длинной деревянной пристани причалил пароход «Молотов» и мы стали грузиться. Матросами на корабле были совсем молодые девушки, одетые в брезентовые робы. Они были рыбачками и в разговоре очень сквернословили, сами того не замечая. Это был их обычный язык. Я им как – то сказал, что они очень красивые, но говорят на каком – то непонятном языке. Они разом рассмеялись и пообещали, что со мной будут говорить вежливым манером. Я всё принял за чистую монету. На пароход было погружено пять детдомов, ремесленное училище и много беженцев.

На середине перехода мы догнали две баржи, на каждой из которых поперёк стояло по 14 паровозов, гружёных углем и заправленных водой, с паровозными бригадами. Их буксир вышел из строя и «Молотов» должен был взять их на буксир. Но буксировочных тросов не было и мы два дня ждали, пока их доставят. Весь путь занял вместо двенадцати часов пять суток. В Красноводске опять очень долго ждали, когда подадут эшелон, в котором 44 дня, с многочисленными и долгими остановками, ехали до Алейска. В Алейске к эшелону подъехало много бричек и через два дня поздно вечером мы приехали в Чёрную Курью. Я никогда до этого не видел деревянных домов и соломенных крыш. В детдоме мы увидели человек сорок детей детсадовского возраста. Они приехали раньше нас на четыре дня из Ленинграда. Самой тяжелой была для нас первая зима. Болели, не вставая, 22 мальчика из Ленинграда. Я тоже приболел и не мог вставать. Помню, как приходил в себя и снова терял сознание. Потом все девочки враз переболели корью. Слава Богу, больше массовых заболеваний у нас не было. Нам выдали валенки. У меня они быстро протёрлись и я стелил в них солому, которая торчала из дыр. Некоторые шутники наступали на эту солому сзади и она вылетала из дыр, оставляя меня с голыми пятками. Однажды в столовую пришла воспитательница с возгласом, что противника взяли в кольцо под Сталинградом. На праздничный обед нам дали гороховый суп: я насчитал в своей тарелке 13 горошин. Но всё же только один раз был период, когда нам совсем не выдавали хлеба. Потом в детдоме появилось четыре лошади, пять коров и свиньи. Было у нас большое пшеничное поле, поле картошки, моркови, капусты и т. д. Кормить стали значительно лучше. Помню, пришла к нам на завтрак уборщица курьинская тётя Тася и говорит: «Прислала меня повар тётя Юля спросить, что вам дать на завтра» . Я, недолго думая, сказал: «Винегрет». Она стала переспрашивать всех сотрудниц, что значит это слово, но никто не знал и ей, в конце концов, посоветовали просто передать это слово нашему детдомовскому повару, которая на другой день приготовила нам прекрасный винегрет.

За детдомом мы посадили 120 яблонь – по числу детдомовских детей, малину и тополя. Мне всю жизнь потом хотелось приехать в Чёрную Курью и посмотреть на неё глазами взрослого человека. Вторым директором у нас был местный учитель Харитон Филиппович Иванов, а его жена, Евгения Вячеславовна – завучем. Она была очень образованной и даже показывала нам свои стихи, опубликованные в газете. Потом пришёл к нам новый директор, звали его Макар Селин. Видимо, перед этим он прочёл какую – то книгу Макаренко и любил применять к нам его методы воспитания. Вечерами он подолгу держал нас в строю и произносил, как он считал, пламенные речи, ссылаясь на Макаренко, а потом заставлял до ночи ходить строем, чем окончательно развеял перед нами педагогические заслуги Антона Семёновича. Хотя, когда на физкультуре нам выдавали деревянные винтовки и мы маршировали, как хунвейбины Великого кормчего, то нам это наоборот, очень нравилось. Сам того не подозревая, директор научил нас курить: на нашем огороде, росли огурцы и помидоры а заодно и несколько директорских грядок самосада. Естественно, мальчики рвали листья табака и, высушив, делали из них самокрутки. Секрет – по запаху раскрыла воспитатель Вероника Анатольевна и теперь, когда мы перед входом в столовую показывали ей, чистые ли у нас руки, она отслеживала курильщиков по жёлтым пальцам, заставляя оттирать желтизну кирпичом. К счастью, курение как – то у нас не привилось. Воспитателей я любил. Особенно Фёдора Степановича Голощапова. Когда он ходил с нами в лес, то всегда брал из дома ведро картошки, чтобы нам было что печь на костре. Из женщин – воспитателей очень любил Веронику Анатольевну. Она очень много пересказывала нам прочитанных ею книг.

Тогда у вас было семь колхозов. Председателем колхоза «Новая жизнь» был Гусев. Всё ездил в дрожках с плетёнкой. Удивляло, почему он колхозный пригон на зиму оставил полуоткрытым – ведь в полях было много скирд соломы, часть которых уже почернела от времени. Строгий надзор осуществляла за нами врач Ложкина. Выстроив нас на осмотр, она отделяла человек 40 на дополнительное питание. А это стакан молока и 70 граммов хлеба один раз в неделю в течение двух месяцев. Естественно, на медосмотре я вёл себя милым мальчиком и преданно смотрел в её красивые материнские глаза и частенько получал доппаёк. Как такую не любить! Приезжал к нам и начальник милиции. Ему мы тоже радовались, потому что он показывал нам наган и любил играть на нашем баяне и петь, правда, почему – то одну и ту же песню: «Легко на сердце от песни весёлой». И сам был очень улыбчивым и было непонятно, почему с таким страхом смотрели на него иногда взрослые. В 1947 году Чернокурьинский детский дом был переведён в Мамонтовский. Я пробыл там полгода. А потом меня забрали родственники. Живя в Курье, я очень полюбил её жителей и прикипел к селу сердцем, оно стало мне второй родиной. Я много ездил, но и сейчас считаю Курью одним из красивейших уголков Земли. Мы выжили благодаря её жителям, их труду, их любви к детям. Они оставили в нашей памяти светлый след. Низкий им поклон за любовь к нам, осколкам войны».

2. Деревенское взрослое детство.

А эти воспоминания о своём военном детстве прислал мне с Дальнего Востока земляк, родившийся в 1928 году в Чёрной Курье, Иван Трофимович Деминов. Именно такие как он подростки, женщины да старики и тянули всю войну нелёгкий воз деревенской жизни. Поэтому и запомнилась она ему по другому. «Работать в колхозе я начал в 1936 году копновозом. Мальчишек моего возраста отцы сажали верхом на коней и учили управлять ими. В сенокос мы подвозили копны сена к стогам, где мужчины метали их на стог: двое подают, а третий на стогу укладывает. Бывало, что на стог ставили женщину. Так часто поступал мой отец, Трофим Васильевич. Он ставил на стог мою маму. А она соглашалась на это, только когда подавал сено отец, потому что считала, что он обладал особым искусством выкладки стога. Они и впрямь получались у него строго прямоугольными, с отвесными стенками. Работали они красиво, слаженно и молча. Лишь иногда отец говорил маме: «Подвинь этот пласт на угол». Когда отец погиб на фронте, я чаще всего вспоминал его именно за этой работой. За каждую привезённую к стогу копну копновозу – мальчишке начислялась одна сотка трудодня. За день каждый из нас подвозил 50 – 55 копён, зарабатывая по полтрудодня – всё какая – то прибавка к семейному бюджету. Когда заканчивался сенокос, мы пололи пшеницу или рожь. Собиралась бригада детей – 10 – 15 человек, бригадиром ставилась женщина и мы работали всё лето. Запомнил, как в 1938 году к нам в гости приезжал брат отца, Николай Васильевич – завшколой в поселке Харьковском. У нас на стене висел отрывной календарь. Он взял его и стал листать. Я сидел рядом на лавке. «Враг народа»,- сказал вдруг дядя, вырвал из календаря листок, на котором был изображен военный и начал его рвать. «Кто это?» - спросил я. «Это враг народа маршал Егоров». Эта сцена почему – то навсегда осталась в моей памяти: то ли потому, что портрет мне понравился, то ли оттого, что было непонятно, как это маршал может быть врагом для своего народа.

Ещё помню, как в Чёрную Курью впервые прилетел самолёт для уничтожения саранчи, или, как её называли тогда, кобылки. Я шёл пешком из бригады домой. Дорога шла по пшеничному полю. Вдруг услышал какой – то гул. Начал озираться по сторонам, но нигде ничего не видно, а гул всё нарастает. В какой – то момент я понял, что гул идёт сверху. Взглянул на небо и увидел огромную птицу. Но крыльями она не махала, как дикие утки или гуси, часто пролетавшие над деревней. И гул исходил от неё. Испугавшись, я заметался, а спрятаться негде. Увидел на обочине тонкий граневой столбик с вешкой и присел за него. Птица прогрохотала надо мной и улетела в сторону деревни. Только теперь я понял, что это аэроплан, о котором нам рассказывали в школе. С поскотины я увидел самолёт, который уже стоял на земле за огородами. Вокруг него толпами стояли женщины и ребятишки со всей тогда ещё большой нашей деревни. Подходил я к самолёту с опаской: сначала подошёл к ребятишкам, а потом медленно, всей гурьбой, мы приблизились к крылу самолёта. День был жаркий, а от крыла ложилась на землю широкая густая тень. Мы осторожно присели в этой тени, а чуть осмелев, расселись вольготно. Сколько мы так сидели, разглядывая невиданную машину, я, конечно, не знаю, но два или три часа – точно. А травили кобылку так: конский навоз измельчали в труху, смешивали с какой – то отравой и засыпали в самолёт. Во второй кабине, сзади лётчика, становился мужик из колхозников с палкой и когда самолет взлетал, начинал шуровать своей палкой эту смесь. Она шлейфом рассыпалась по полю. Самолёт делал круг над полями и садился для следующей заправки отравленным навозом.

В 1940 году, после окончания учебного года, отец привёз меня в бригаду и назначили меня помощником конюха дяди Дмитрия Боровского. В обязанности мои входило рано утром подогнать к стану тех лошадей, на которых днём будут работать, а днём присматривать за свободными, чтобы они не зашли на поля. А вечером мы с дядей Дмитрием собирали всех лошадей вместе и гнали их на дальние пастбища. Там мы вожаков путали и конюх оставался присматривать за тем, чтобы кони не зашли в посевы, а когда в табуне были кобылы с жеребятами, то и стерёг их от нападения волков. Была у нас в табуне рыжая кобылка Рыжуха с маленьким жеребёнком. И вот как – то с рассветом, как обычно, конюх приехал в стан, а я через час или полтора поехал пригнать сюда же рабочих лошадей. Вижу, лошади сбились в кучу, а Рыжуха стоит рядом и жеребёнок у неё под животом, а от табуна бегут в высокую траву два волка. Подъехал ближе и увидел, что вокруг кобылки трава была вся выбита её копытами, а с неё падала клочьями пена и сама она была не светло- рыжая, а бурая от пота. Выходило, что час – полтора, пока нас не было, кобылка защищала своего жеребенка от волков и защитила.

В 1942 году в сенокос меня поставили работать на конные грабли. Росту я был небольшого и нажимать педаль для сброса валка с сиденья у меня не получалось – нога не доставала, да и силёнок не хватало. Приходилось вставать и, перенося весь свой вес на ногу, выдавливать педаль. Легко можно было упасть под зубья граблей, так как они в этот момент резко подпрыгивали. Самым тяжёлым за всю войну был 1943 год. Зерна на трудодни почти не дали. Мужчин в колхозе уже практически не было. Техники было очень мало и была она до предела изношена. Не хватало и лошадей, а те, которые были, совсем истощали – овса им не давали, а в работе они были очень много. Пахали на своих собственных коровах. Запрягали по две в плуг, одна женщина вела их, а вторая шла за плугом. Коровы быстро уставали, падали или ложились в борозде и не хотели подниматься. Женщины топтались вокруг и плакали в голос, с причётами, от собственного бессилия и жалости к своим кормилицам. Картина была даже не тяжёлая – жуткая. А я в тот год научился сеять зерновые вручную. Кто – то из стариков собирал пять – десять мальчишек по 14 – 15 лет. Мы насыпали в мешки по 10 – 15 килограммов зерна, перевязывали мешки через плечо, становились в ряд метрах в четырех друг от друга и, отставая от впереди идущего на три – четыре шага, шли по вспаханному полю, разбрасывая впереди себя зерно. Семена нужно было выпускать из ладони сквозь пальцы и тогда они ложились равномерно, дугой шириной 40 – 50 сантиметров, закрывая всю площадь перед сеятелем. Если же сквозь пальцы не пропускать, зерно падает струйками, между которыми остаются просевы.

Голод заставил вспомнить об урожайном 1937 годе. Тогда был получен небывалый урожай зерновых и картошки. Картофеля было столько, что он не помещался в голубцах под домами и многие копали во дворах и в огородах глубокие ямы, куда ссыпали остатки картошки, чтобы сохранить её до лета. Сверху её укрывали толстым слоем соломы и засыпали землёй. Но на лето с избытком хватило картошки, хранившейся в домах, и ямы так и не откопали. И вот теперь о них вспомнили. Начали откапывать. Как только из ямы выбрасывалась земля до соломы, дышать в ней становилось нечем – от картошки исходил невыносимый смрад. Убирали солому. Картошка за шесть лет превратилась в плоские чёрные оладьи. Её вёдрами вытаскивали из ямы, много раз промывали в воде и чистили. Кожура снималась легко и была тонкой, как бумага. В руках оставался теперь уже белый крахмальный оладушек. Их сушили на солнце, но неприятный запах оставался и после сушки. Сушёные оладьи ссыпали в мешки и везли на ветряные мельницы, которые были тогда в каждом колхозе. Мельники ругались: запах при размоле был отвратительный, кроме того, выделялось очень много мелкого летучего крахмала, он густо висел в воздухе и в мельнице нечем было дышать. Перемолотый крахмал дома мешали напополам с мукой и пекли лепешки. На вид они были красивые: белые, поджаристые, но на вкус – приторно – сладкие, и если съешь много, начинало тошнить. Но голод не тётка, ели. Тяжело давалась уборка. Были и тракторы, и комбайны, но очень мало. Они часто ломались, запчастей не было, реставрировали старые и техника больше стояла, чем работала. Убирали лобогрейками и сенокосилками. Косить хлеб на лобогрейке – удел сильных мужчин. Но война всё изменила и делать это приходилось нам, мальчишкам. Ещё тяжелее было работать на сенокоске, где ногой нужно было держать педаль полка, а рукой держать на весу грабли и ими наклонять колосья. За лобогрейками и сенокосилками шли женщины, собирали скошенное в снопы и ставили суслоны – четыре снопа стоя и пятый сверху лёжа. На лобогрейке скошенное сбрасывается с хвоста полка в сторону и не мешает проходу следующей упряжки, а за сенокоской женщинам –вязальщицам приходилось почти бежать, чтобы успеть освободить место для прохода следующей. Бригады женщин косили и вручную, косами. Старики делали на косы грабки. Коса с грабками вдвое тяжелее, а косить ею пшеницу тяжелее втройне. Но мамы наши косили. До сих пор как наяву вижу жёлтое поле спелой пшеницы, а по нему в ряд, в белых холщовых кофтах идут 15 – 20 женщин и равномерно, в такт, взмахивают косами, а за ними ровными рядами ложится скошенная пшеница. Следом идут женщины постарше и вяжут снопы, ставя их в суслоны. На току зерно молотили, веяли на ручной веялке и сушили, а к вечеру ссыпали в мешки по 70 килограммов и мы, отработав день на косьбе, должны были отвозить его ночью в село, в заготзерно, сдавать государству. За ночь делали 4 – 5 ездок. Спать хотелось не знаю как. Поэтому, загрузив на току 4 – 5 подвод, мы договаривались, что бодрствует только ездовой на передней телеге, а остальные спят на мешках до села. Лошади у нас были погонные, привыкшие в обозе идти за первой и управлять ими не нужно было. Но случалось, особенно под утро, при последней ездке, засыпал и ездовой на первой телеге и тогда уставшая тоже лошадь, это очень умное и доброе животное, почуяв, что ездок уснул, сворачивала с дороги и начинала щипать травку на обочине. Землю заливал рассвет, а на поскотине, среди ветряных мельниц, тихо паслись лошади и сладко спали на тёплых мешках с зерном до предела уставшие мальчишки. Зимой это зерно мы отвозили на железнодорожную станцию Шипуново, за 75 километров от Курьи. В назначенный день с раннего утра начинали готовиться. На каждого ездока полагалось по двое саней, а всего их было, как правило, восемь и четыре ездока. Старшим был мужик – Кондрашкин Степан. Его не взяли в армию из – за плохого зрения. Хорошо помню, как дядя Степан, запрягая лошадь, ощупью искал на оглобле саней чересседельник. На сани накладывали слой сена для лошадей, ехали к складу «Заготзерно», насыпали в мешки зерно. На сани, поверх сена, укладывали пять мешков – три мешка по 70 килограммов в головки саней вдоль и два мешка по 90 килограммов сзади поперёк. Затем ехали снова на конный двор, брали по полмешка овса на лошадь. Поверх мешков опять накладывали слой сена и этот воз крепко увязывали с бастрыком, потому что перед Шипуново нужно было переехать речку Клепечиху с крутыми берегами, на которых были большие раскаты и ухабы. Часто случалось, что возы там переворачивались. Загрузившись, разъезжались по домам, обедали, брали тулупы, мохнашки (большие рукавицы из собачьей шкуры), еду на три дня и собирались в конце улицы Трудовской по дороге на Крестьянку. Поздним вечером приезжали в Коробейниково. Ночевали всегда в одних и тех же дворах, в которых останавливались ещё наши отцы и деды. Распрягали лошадей, задавали им корм, сами пили чай за хозяйским столом и ложились спать на полу на тулупы. Утром вставали очень рано. От Коробейниково до Шипуново 50 километров и нужно было доехать и в этот же день сдать зерно. Каждый носил со своих возов зерно сам. Двое поддают мешок на спину и несешь его до весов. Его взвешивают. Берешь опять мешок на спину, несешь к яме и высыпаешь. Мы, малолетки, мешки по 70 килограммов ещё несли, а по 90 килограммов? Ноги трясутся и от натуги ничего не видишь перед собой. Хорошо ещё, когда яма не засыпана: на её оградку поставишь мешок, развяжешь и ссыпешь. Но иногда яма уже была заполнена, а вокруг метра на три рассыпано зерно. И вот по этой скользкой пшенице несешь мешок и если упал, то волоком тащишь его до оградки, а весовщица стоит рядом и костерит тебя, на чём свет стоит.

Зимой 1945 года меня вместе со сверстниками направили на курсы трактористов в Крестьянскую МТС. Надо ли говорить, что после всех этих работ, учёба была для нас удивительно лёгким и приятным делом. В апреле, закончив занятия, мы с бригадиром нашего тракторного отряда Дмитрием Германовым погнали тракторы из МТС в колхоз, на нашу первую посевную. Так закончилось моё трудное, полуголодное, суровое военное детство. Но оглядываясь назад, я вижу тот человеческий мир, в котором оно прошло, ярким, светлым, открытым и очень доброжелательным и искренним. И, наверное, именно поэтому, то тяжелейшее время не смяло нас, а помогло вырасти достойными своих не вернувшихся с войны отцов и рано постаревших матерей».

Г. Е. Иванов, кандидат исторических наук, директор школы.


Загляните

Общее

Погода

Праздники

Праздники России


Наш адрес:
Алтайский край,Мамонтовский район,
село Чёрная Курья, ул. Новая, 1 Б

Тел., 385 83 25-3-16        Электронная почта   oo609@yandex.ru

Copyright MyCorp © 2019